Великую Роднину вынудили вступить в партию. Она до сих пор считает: это была всего лишь игра
Легендарная фигуристка Ирина Роднина — одна из тех, кто олицетворяет собой целую эпоху советского спорта. Ее достижения до сих пор выглядят почти невероятно: три олимпийских золота, десять побед на чемпионатах мира, одиннадцать — на первенствах Европы. И все это — в парном катании, где успех зависит не только от тебя, но и от того, кто рядом на льду.
За годы карьеры у Родниной сменилось два партнера: сначала она выступала с Алексеем Улановым, затем — с Александром Зайцевым. Но каждый раз, в любом дуэте, они оказывались на вершине. Именно такая устойчивость к победам сделала Ирину не просто спортсменкой, а символом страны, которую она представляла. Миллионы следили за ее выступлениями, миллионы знали ее лицо. В советской системе это почти автоматически означало одно: человек такого масштаба должен быть в рядах Коммунистической партии.
Неудивительно, что партийные функционеры очень хотели увидеть Роднину в КПСС. Вступление известного чемпиона в партию рассматривалось как важный идеологический жест: страна демонстрировала, что ее герои — не только победители на льду, но и «сознательные строители коммунизма».
Впервые к Ирине с подобным «предложением» обратились уже в 1969 году, сразу после ее первой победы на чемпионате мира. Однако в тот момент фигуристка сумела отстоять свое право не торопиться. В книге «Слеза чемпионки» она вспоминала, что тогда честно сказала: в ее представлении коммунист — это очень сознательный, образованный человек, а она сама пока не чувствует себя достойной такого статуса. Мол, нужно доучиться, набраться жизненного опыта — и только потом думать о партбилете.
Но время шло, титулы множились, и отступать партийное руководство не собиралось. В 1974 году, когда Роднина уже закончила институт, ей дали понять, что пауза затянулась. «Все, хватит уже, ты институт закончила, куда тянуть дальше», — примерно в таком тоне, по ее воспоминаниям, с ней разговаривали. На этот раз ситуация сложилась иначе: рекомендацию в КПСС ей выписал не кто-нибудь, а знаменитый тренер Анатолий Тарасов.
Тарасов, которого знала вся страна, был не только выдающимся специалистом, но и ярким оратором, артистом по натуре. Однако Роднина подчеркивает: в его словах о ней не было игры на публику — он говорил искренне. Для молодой чемпионки это стало важным моментом. Получить столь высокую характеристику — где были отмечены и профессиональные, и человеческие качества — от такой «глыбы», как Тарасов, означало, по сути, признание ее как личности, а не просто как фигуристки. В поддержку Родниной тогда выступал и известный тренер Александр Гомельский.
Само вступление в партию она воспринимала не как осознанный идеологический шаг, а скорее как профессиональное одобрение, некий знак качества. Не потому, что верила в партийные лозунги, а потому, что это было подтверждением ее статуса внутри системы. «Честно скажу, у меня никаких идейно выверенных мыслей не существовало», — признается она в книге.
Роднина пишет, что так же, как и в комсомоле, она не пыталась глубоко разобраться в смыслах партийной жизни: чем именно живет партия, как устроены все эти механизмы, какова их реальная роль в судьбе государства. Для нее и многих ее сверстников партия была частью заданной реальности — такой же обязательной, как утренняя тренировка или сборы.
Она отмечает, что и в других странах люди, полностью поглощенные делом жизни, часто не уделяют особого внимания политическим баталиям. Высокий профессионализм требует полной концентрации, и любая энергия, уходящая на сторонние споры, воспринимается как роскошь. В ее случае этим делом был спорт, и на все остальное просто не оставалось сил.
Саму систему Ирина описывает через метафору игры. По ее словам, страна жила по негласному правилу: были «игры», в которые положено было играть — партийные собрания, комсомольские инициативы, идеологические ритуалы. Спортсмены, артисты, студенты — все становились участниками этих «игр». И она не склонна обвинять ни себя, ни свое поколение за то, что они в этом участвовали.
Она прямо говорит: вся страна играла. Разница была лишь в степени осознанности. Большая часть людей, по ее мнению, участвовала в этих процессах вполне сознательно, искренне разделяя идеи или делая вид, что разделяет. А она — как человек, живший в режиме постоянных тренировок, переездов и соревнований — просто выполняла то, что требовалось, не позволяя себе вникать глубже.
Показательно признание Родниной о том, как мало она помнит о событиях в стране того периода. Она вспоминает, что почти не следила за тем, что происходило в кино, на эстраде, на стройках «коммунизма», не запоминала фамилии актеров, режиссеров, передовиков, не говоря уже о членах высшего политического руководства. В ее голове не оставалось места для этого — не из-за ограниченности, а от постоянного физического и эмоционального напряжения.
Зато то, что было напрямую связано с фигурным катанием, входило в ее жизнь органично. Например, она внимательно следила за балетом: пластика, музыка, хореография были жизненно необходимы для ее работы на льду. Этот интерес был не хобби, а частью профессии — одним из кирпичиков той самой легендарной программы, которую видели зрители.
Парадокс в том, что внешне Роднина была образцовой представительницей советского спорта — триумфы, партийный билет, официальное признание, награды, — но внутри все это она переживала куда проще. Партия оставалась для нее не духовным выбором, а элементом системы координат, в которой ей суждено было существовать.
После завершения спортивной карьеры жизнь Ирины Константиновны не стала менее насыщенной. Она поработала тренером, передавая опыт новым поколениям фигуристов, затем уехала жить и трудиться в Соединенные Штаты. Этот период дал ей возможность взглянуть на себя и свой путь со стороны — уже не изнутри советской реальности, а через призму другого мира, других правил и другой свободы.
Возвратившись в Россию, Роднина выбрала для себя новый путь — политический. Она стала депутатом Государственной думы и продолжила работать в этой роли. Для многих это выглядело логичным продолжением ее советского прошлого: некогда — член КПСС, теперь — представитель власти в современной России. Но если внимательно прочитать ее воспоминания, становится ясно, что и в политику она пришла прежде всего как человек дела, а не как фанат идеологии.
Ее отношение к партийности советского периода позволяет лучше понять поколение спортсменов тех лет. Для них идеология была не столько убеждением, сколько фоном, на котором происходила их профессиональная жизнь. Вступление в партию зачастую воспринималось как неизбежный этап карьеры — особенно для тех, кто представлял страну на международной арене и приносил ей медали.
В этом смысле история Родниной — показательный пример того, как личные достижения вписывались в общую государственную картину. Тебя могут «заставить» стать коммунистом, но внутреннее отношение к происходящему при этом остается твоей личной территорией. Для Ирины это была игра по заданным правилам, в которой она умела делать главное — выигрывать.
В то же время она и спустя годы не стремится драматизировать прошлое. Нет горьких обвинений, нет заявления о том, что ее «сломали» или «заставили предать себя». Скорее, есть трезвый взгляд: была эпоха, были ее законы, и если хочешь быть в большом спорте, приходится эти законы учитывать.
Важно и то, как Роднина размышляет о распределении сил и внимания. Она честно признает, что ее мир тогда сводился к льду, залу, хореографии, поездкам и редким минутам передышки. Политика, идеология и любые дискуссии о будущем страны оставались где-то за пределами досягаемости. Так формировался своеобразный «профессиональный кокон», в котором человек живет результатом и не позволяет себе роскоши широкого обзора реальности.
Сегодня, когда ее биография давно стала частью истории, слова Родниной о «игре» приобретают особый смысл. Они помогают по‑новому взглянуть на советскую систему — не только как на жесткую идеологическую машину, но и как на пространство многочисленных компромиссов, в которых люди пытались сохранить себя и свое дело. Для нее этим делом было фигурное катание.
И, возможно, именно потому, что она не тратила себя на политические страсти, а жила льдом, тренировками и искусством движения, ее спортивное наследие оказалось куда прочнее любых партийных билетов. Медали и программы Родниной помнят до сих пор, а ее партийная биография — лишь фон к главному сюжету: истории великой чемпионки, которая умела побеждать и в реальности, и в тех «играх», правила которых ей навязывало время.