Роднина о мифе «лучшего в мире» советского образования и проблемах современной школы
Советская фигуристка, трехкратная олимпийская чемпионка, а ныне депутат Госдумы Ирина Роднина скептически отнеслась к распространенному тезису о том, что система образования в СССР была «лучшей на планете». По ее словам, подобные утверждения зачастую звучат на эмоциях и ностальгии, но при этом почти никогда не опираются на реальное сравнение с другими странами.
Роднина подчеркивает: образование в Советском Союзе было действительно сильным по ряду направлений, прежде всего в области точных наук — математики, физики, инженерных дисциплин. Именно это, по ее мнению, давало мощный кадровый резерв для науки, оборонки, космической отрасли. Однако называть советскую школу безоговорочно лучшей она считает некорректным, потому что многие области знаний, особенно гуманитарные, были поданы однобоко и идеологизировано.
Особенно резко Роднина высказалась о преподавании истории. Она напоминает, что в советские годы школьники, по сути, не изучали мировую историю в полном объеме. Основной акцент делался на истории СССР и истории КПСС, причем с очень четкой идеологической подачей. Древний мир, Средневековье, история других регионов были, по ее словам, пройдены лишь вскользь, формально, без глубины и системности.
Говоря о мировых войнах, Роднина обращает внимание: уже в отношении Первой мировой у большинства советских выпускников знания были фрагментарными. В школах почти не объясняли, как именно разворачивались события на разных фронтах, какие страны и в каких коалициях участвовали, как изменилась карта мира по итогам войны, какие политические последствия она имела. Это создавало ситуацию, когда целый пласт глобальной истории оставался для людей фактически «белым пятном».
По поводу Второй мировой войны Роднина отмечает: и здесь картина была далеко не полной. Ученикам подробно рассказывали о Великой Отечественной войне — о событиях на территории СССР, о начале войны в 1941 году и о победе в 1945-м. Но мировое измерение конфликта затрагивалось ограниченно. По ее словам, мало кто из советских школьников получал целостное представление о боевых действиях в Африке, о ходе войны на Тихом океане, о роли государств, которые не входили в число ключевых союзников СССР, но тем не менее существенно влияли на исход войны.
Роднина подчеркивает: разговоры о якобы «идеальном» советском образовании часто игнорируют этот аспект — однобокость и закрытость гуманитарной повестки. Людей учили очень хорошо решать задачи и строить мосты, но при этом мало говорили о сложных политических процессах, международных отношениях, альтернативных точках зрения. В результате многие поколения выходили из школы с отличной базой в точных науках, но с весьма ограниченным представлением о мировой истории и устройстве мира.
Перенося разговор в современность, Роднина признает: российская система образования прошла через тяжелый период в 1990-е годы. В то время, по ее словам, в обществе укрепилось убеждение, что образование — не приоритет, что главное в жизни — быстрый заработок, и ради этого не обязательно тратить годы на учебу. Профессия, знание, диплом казались для многих второстепенными ценностями на фоне тотального дефицита денег и общей нестабильности.
Она отмечает, что именно в те годы случился серьезный разрыв: престиж учительской профессии упал, в школы шло меньше сильных кадров, университеты искали способы выживания, а не развития. Образование воспринималось скорее как обязательная ступень, а не как ресурс роста и конкурентного преимущества. По мнению Родниной, последствия этого периода до сих пор ощущаются и в качестве преподавания, и в отношении части взрослых к учебе вообще.
Однако, как считает депутат, за последние десять лет ситуация начала меняться. Она подчеркивает, что интерес к образованию, особенно среди молодежи, заметно вырос. Все больше молодых людей связывают возможность реализоваться в профессии, открыть бизнес, уехать работать за границу или продвинуться по карьерной лестнице именно с уровнем своих знаний и компетенций. Учеба постепенно снова становится ценностью, а не обузой.
Роднина обращает внимание, что изменить систему образования «по щелчку» невозможно. За этим стоят миллионы людей — она приводит цифру: в сфере образования в России занято около шести миллионов сотрудников. Это огромная профессиональная среда, которую нельзя одномоментно перестроить под новые стандарты и требования. Чтобы привести такую систему к единому качеству и подходу, нужны годы, четкая стратегия, продуманное управление и постоянное обучение самих педагогов.
Она напоминает, что современное образование — это сложный конструкт, который включает не только школу и учителя у доски. Необходимо обновлять учебники, разрабатывать актуальные методики, дополнять основной курс новыми материалами, учитывать цифровую среду, в которой живут дети. Педагоги вынуждены каждый год повышать квалификацию, осваивать новые технологии, адаптироваться к изменениям в стандартах и запросах общества. Не каждая профессия предъявляет к человеку такую высокую и непрерывную планку для саморазвития.
Отдельно Роднина подчеркивает изменение финансового отношения к образованию. Если раньше расходы на обучение, кружки, курсы казались многим излишней статьей бюджета, то сейчас, по ее словам, образование входит в число основных приоритетов семей. Родители готовы вкладываться в дополнительные занятия, языки, развитие навыков детей, рассматривая это как инвестицию в будущее, а не вынужденную обязанность.
При этом она фактически признает: общественный запрос на качественное образование растет быстрее, чем система успевает перестраиваться. Родители хотят, чтобы школа давала не только базовые знания, но и реальные навыки — критическое мышление, умение работать с информацией, понимание мировой истории без идеологических шор. Это один из выводов, который напрашивается из ее критики советского подхода к гуманитарным дисциплинам.
Сравнение советского и современного образования, которое проводит Роднина, фактически вскрывает главный конфликт: сильная фундаментальная подготовка в одних областях против ограниченности и идеологической окрашенности других. Если в СССР школа успешно готовила инженеров и ученых, то сегодня перед системой стоит задача сформировать разносторонне развитую личность, способную ориентироваться в сложном и быстро меняющемся мире.
На фоне обсуждения истории становится очевидным, чего не хватало советской модели: многоголосия и широты взгляда. Понимание Второй мировой войны только через призму Великой Отечественной, слабое представление о колониальных империях, о конфликтах в Азии и Африке, о роли малых государств — все это сужало картину мира. Сейчас, когда доступ к информации открыт, такая схема уже не работает: ученики могут сами находить альтернативные версии и задавать вопросы, которых раньше просто не возникало.
Современной школе, исходя из логики рассуждений Родниной, приходится решать двойную задачу: сохранить сильные стороны отечественного образования — жесткую математическую и естественнонаучную школу — и при этом расширить горизонты в гуманитарной сфере. Это требует не только новых программ по истории и обществознанию, но и подготовки учителей, которые смогут говорить о сложных темах не шаблонно, а профессионально и честно.
Роднина подводит к мысли, что качество образования определяется не лозунгами о «лучшем в мире», а тем, насколько выпускники способны ориентироваться в реальности: понимать, как устроен мир, откуда берутся конфликты, как связаны экономика, политика и история. И в этом смысле, по ее словам, важнее не спорить о превосходстве советской модели, а трезво оценивать ее наследие и честно дорабатывать слабые места уже в нынешней системе.
В итоге ее позиция сводится к тому, что ностальгия по прошлому не должна мешать видеть его ограничения. Советская школа дала мощную базу для развития науки и техники, но оставила слишком много «пропусков» в понимании истории и мировых процессов. Современное российское образование, напротив, старается быть более комплексным и открытым, но сталкивается с проблемами масштабности, кадрового дефицита и необходимости постоянной модернизации. И именно на этом поле, считает Роднина, сегодня и разворачивается главный спор — не о том, «когда было лучше», а о том, как сделать так, чтобы нынешнее поколение знало о мире больше, чем знали их родители и деды.